Проходки за кулисы. Избранное

***
Эта его характерная мягкая настойчивость, то, как он мог обещать глубочайшую интимность одним лишь взглядом прямо в глаза, была мощным оружием, и он использовал его широко и открыто: если Дэвид намечал себе жертву, то гусиные мурашки, прилив крови к щекам и горячий пот по спине ей был обеспечен.

Когда я впервые взглянула на Дэвида в «Раунд-Хаузе» – через три года после того, как Кен Питт подобрал его в «Марки», – мне немедленно стала ясна его сила, самообладание и его самобытная притягательность. Это была величайшая красота (а я использую это слово осторожно и со знанием). Он знал, как вести, как подать себя необыкновенно специфичным, андрогинным образом.

Вам не часто встречается такого рода сексуальная раздвоенность, физическое самоосознание, но в мире танца она в порядке вещей. А именно оттуда Дэвид и появился. Прежде чем я вошла в его кружок, он два полных года выступал, путешествовал и жил вместе со скандально известной труппой андеграунд-пантомимы Линдси Кемпа – радикально-либерально-мистически-мультисексуальной общиной. Позднее он описывал ее рок-журналисту Тимоти Уайту как «чудесную, удивительную. Это был великий икспириенс – жить с такого рода испорченной Кокто-подобной театральной группой во всех этих странных помещениях… декорированных и расписанных вручную самым тщательным и продуманным образом. Все это было исключительно во французском духе – Клефты-Бэнк-экзистенциализм, чтение Жене и слушание ритм-энд-блюза. Идеальная богема.

С ноткой сарказма, но он любил эту сцену, на многое открывшую ему глаза и расширившую его горизонты. Все это, конечно же, было пропитано сексом – гетеро, гомо, би, групповым – но дало ему и нечто более важное: выход за рамки соревнования внутри музыкального бизнеса. Потому что, когда лед в Дэвидовской карьере, наконец, тронулся (с приходом Зигги Стардаста), это произошло не столько благодаря его рок-н-ролльной марке, сколько его открытой андрогинности и абсолютной театральности – совершенного сочетания танца, пантомимы, мэйкапа, освещения, организации сценического пространства и сексуальной необузданности в театральном смысле.

А корни всего этого крылись в бродячем цирке Линдси Кемпа. Думаю также, что именно в «Андеграунд Майм» труппе Дэвид в полную силу осознал: помимо таланта он может добиться должного уважения и благодаря своей красоте. Так что к тому времени, как я с ним встретилась – когда он распрощался с труппой и полностью переключился на «Физерз» – он уже абсолютно точно знал, как именно нужно себя подавать. Даже в тех своих неприглядных потрепанных студенческо-хиппи-танцевальных шмотках он излучал силу – прямую и электризующую. Он мог разыгрывать наивность или же, наоборот, командовать парадом, но в любой роли его харизма была очевидна. Он был так сбалансирован – что за сочетание! – красавец, вампир, жертва, ангел, командир, жеребец, манипулятор, сама невинность. Он был просто великолепен, просто безумно великолепен.

В философском плане он был интересен, но очень депрессивен. Хотя это было типичным для развитых английских мальчиков его поколения (Британия пятидесятых, опустошенная мировой войной и раздираемая классовой борьбой, была совсем не Шангри-ла по ту сторону Атлантики), но в Дэвиде чувствовались черты мрачности и извращенности, выходившие за обычные рамки. Благодаря Терри [сводному брату] он развил их очень рано – под влиянием таких звезд мировой декадентской литературы, как Кафка, Жене, Берроуз, Керуак, Ишервуд, Дюшан, а затем переключился вместе с бунтарской ордой тинэйджеров на американскую поп-культуру. Боб Дилан был его идеалом весь 1966 год. Так что, когда я встретилась с Дэвидом, параноидальное видение мира и словарь мрака жизни были для него второй натурой. «Space Oddity», «Wild Eyed Boy From Freecloud» – он действительно ТАК видел мир.

Конечно, далеко не ВСЕ в нем было мрачным и бунтарским. На самом деле, как многие из наиболее блестящих представителей его поколения, он обладал исключительно ироничным чувством юмора. Представим себе Дэвида в гостиной – он полон естественного шарма, смеха, сходного с его отцом йоркширского земного взгляда на вещи: от «Ледяного Человека» нет и следа.

Он был так забавен. Я часто спрашиваю себя, каким могло бы стать его искусство и куда бы привела его карьера – стал бы он таким популярным, например, – если бы он позволил этой забавной, естественной части своего характера проникнуть в его музыку. Холодность его работ особенно удивительна, если вспомнить, кто был его сценическим идолом: естественные, грубовато-юморные, ультра-земные британские водевильщики, вроде Грэйси Филдз, Джорджа Формби, Альберта Модли и Нэта Джекли. А из современников – такие теплые личности, как Джон Леннон, Тайни Тим и Энтони Ньюли.

***
А теперь мне нужно сказать вам что-то очень важное, просто решающее. Хотя сегодня я в этом не так уверена, но должна признаться, что в те дни, когда я смотрела на Дэвида в студии, вверяющего свое искусство пленке, мое внутреннее ощущение превратилось в твердое убеждение: Дэвид – один из Светящихся Личностей.

Эта вера была важнейшей частью его притягательности для меня и одной из основных причин, почему я была ему так предана и (может, зря?) так доверяла ему. Сейчас я расскажу вам о Светящихся Личностях, а вы можете насмехаться, сколько хотите, или, может быть, если вы были там, в 60-х (а я имею в виду именно ТАМ, а не просто смотрели весь этот странный трип по телеку), может быть, вы поймете.

Светящиеся Личности, по моим понятиям, были пришельцами: внеземные обитатели какой-то другой планеты или другого пространства или измерения. Они бесконечно более развиты, бесконечно умнее и сильнее земных людей, и мы вполне могли бы быть созданы ими. Возможно, рассуждала я, Земля была просто научным экспериментом для Светящихся Личностей, а человеческое общество – чем-то, вроде искусно сделанной муравьиной колонии, за которой они могли наблюдать и которой могли управлять. Они и управляли, устраивая повороты в истории развития человечества – посылая на Землю существ, влиявших на ход событий в нужном им направлении. Эти существа, в общем-то, были душами, которые действовали внутри с виду обычных людей.

Моя теория предполагала, что многие из великих личностей в человеческой истории – те, кто толкал прогресс вперед гораздо дальше рамок сознания своих современников или же снимал нагар со свечи, когда она, казалось бы, уже почти потухла, были людьми, в которых жили души Светящихся Личностей – Леонардо, Галилей, Ньютон, Ганди, Черчилль. Так что, пока я жила, дышала и занималась своими делами в космической атмосфере альтернативного Лондона 60-х, у меня было отчетливое чувство, что Дэвид, вместе с еще несколькими уникальными голосами – Джоном Ленноном, Бобом Диланом и Джими Хендриксом – светится изнутри. Поэтому в моей преданности Дэвиду была высшая причина: я служила Свету.

***
Затем состоялось нечто, вроде обета – ничего законно или религиозно санкционированного, но нечто тесно связавшее с ним мою душу, сердце и сознание. Мы сидели в верхней комнатке, в которой Дэвид жил во времена своей ранней юности вместе со своим старшим братом (или без него), в хорошие и тяжелые времена. Не помню, в какое время суток это было и что именно привело к этому разговору, но помню суть. Я предложила Дэвиду договор. Мы останемся вместе, сказала я, и вместе начнем новое дело. Сперва мы объединим усилия, чтобы добиться целей, которые ставил перед собой он – стать поп-звездой, а затем сделаем то же и для меня: поможем мне сделать карьеру на сцене и в кино.

Изображение
Свадьба Дэвида и Анджелы в Бромли, 19 марта 1970 года

Дэвид выслушал меня, а затем сказал: «Ты в силах принять тот факт, что я не люблю тебя?»

Я, честно говоря, об этом вовсе не думала. Насколько я понимала, представление Дэвида о любви можно было описать его отношениями с Гермионой: сидеть на кровати, держась за руки, и в течение двух лет эмоционально душить друг друга, пока часы тикают, а ваша карьера идет коту под хвост. ТАКОЙ любви я не хотела.

Я хотела движения, роста, свободы, вдохновения, взаимного уважения друг к другу как к отдельной личности, взаимной поддержки индивидуальных амбиций. Я хотела, чтобы каждый из нас расширял наш общий мир, а не сужал его. И я знала также, что Дэвид любит меня в том единственном смысле, который имеет значение: он по-настоящему нуждался во мне, уважал меня и заботился обо мне. Но главное, что мы оба знали и о чем не раз говорили друг другу, мы были родственными душами. Мы были ПОХОЖИ. Мы подходили друг другу.

Итак, я сказала: «Да, Дэвид, я могу это принять. Я могу принять все, что угодно».

«Тогда все в порядке», – ответил он и согласился с моим планом. Он принял свободно и с охотой и мою преданность ему, и мое доверие.

Я сама избрала свою судьбу. Там, в Бромли, в той маленькой спаленке, глядя на угольный сарай, но видя сияние прекрасного, свободного, сужденного звездами будущего, я поклялась отдать Дэвиду лучшие годы своей жизни.

***
Как это бывает со многими профессиональными сочинителями, он избегал сочинительства до самого последнего момента. Он принимался за работу лишь тогда, когда становилось ясно, что дальнейшая проволочка в самом ближайшем будущем обернется очень большими неприятностями.

У него был оригинальный способ заставить себя взяться за дело. Когда становилось ясно, что от написания песен для альбома больше не увильнуть, он начинал высматривать подходящую мишень в окружающей обстановке, затем принимал решение и объявлял его мне: «А знаешь, дорогая, думаю, мне нужно отремонтировать «райли». Можно я вытащу мотор и разберу его в гостиной?»

Как я реагировала, можете себе представить. Ну, тактично, конечно. Но Дэвид не давал сбить себя с намеченного курса; он просто выдвигал какой-нибудь другой проект. И вместо того, чтобы захламлять гостиную миллионом крошечных замасленных винтиков и прочих компонентов старого английского мотора образца 1960 года (а «райли» был набит столь же сложными, ненадежными и непонятными деталями, как классические «эм-джи» или «ягуар») он решал сделать косметический ремонт машины. Что, понятное дело, приводило к полному хаосу: беспорядок и неразбериха начинались в каждом углу, где он решал приняться за работу, затем распространялись на всю комнату, пока весь дом не погружался в разруху.

В определенный момент, который я уже абсолютно точно научилась предсказывать, беспорядок в Дэвидовской голове достигал критической точки, и он взвивался: «О, Боже! Мне же надо записывать альбом! – говорил он. – Хани, я должен идти!» И убегал.

Так происходило со всеми альбомами, которые он делал, пока мы были вместе: «Hunky Dory» и «Ziggy Stardust» в «Хэддон-Холле», остальные – в других местах. Казалось, хаос был чем-то вроде повивальной бабки для его работы. В конце концов по степени беспорядка вокруг него я могла определить, на каком этапе сочинительства находится песня.

Когда ему, наконец, удавалось ухватить свою музу и настроиться на работу, признаки становились более явными. Вместо того, чтобы позволить мне затолкать себя в ванну, после того как я будила его с кофе и апельсиновым соком на подносе где-то в 11.30 или в полдень, он запихивался в одежду, не помывшись, а потом забирался обратно в постель с гитарой (двенадцатиструнным «харптоном», на котором он всегда играл, используя только одиннадцать струн) и выбирался из нее лишь тогда, когда песня была готова. Он вдруг обнаруживал, что голоден и приходил шарить на кухне. Обычно я что-нибудь ему готовила, и поев, он играл мне то, что только что сочинил.

Если мне нравилось так, как есть – хорошо, а если я находила песни слишком мрачными и извращенными или мелодраматическими, как было с «All The Madmen» и «Cygnet Commettee», он немного полировал их, а потом демонстрировал Ронно и остальным ребятам. После этого они исчезали под лестницей в маленькой студии, которую Тони Висконти, сын плотника, соорудил в старом винном подвале. Там они прорабатывали песни до тех пор, пока не были готовы записать демо-пленку, а поскольку этот процесс обычно откладывался до позднего вечера, после ужина они зачастую оставались там до рассвета, а то и позже.

***
Наркотики во всем этом играли важную роль. История ваших рок-идолов 60–70-х во многих случаях – это сага о молодых людях, готовящихся к большому прорыву на сцену и потребляющих множество веселящих, не слишком рискованных, закаляющих субстанций – в основном, травку, хэш, время от времени — какие-нибудь психоделики, возможно, немного амфетаминов и реки старого доброго пива. А потом для них вдруг наступали великие времена: большие деньги, настоящая слава, тяжелые наркотики. Тогда наши парни переключались с пива и джойнтов на коньяк и кокаин, и очень часто наркотические забавы незаметно превращались в наркотическую зависимость.

Вообще-то в этом нет ничего примечательного, просто история нашего поколения, за исключением вопросов поставки. Рок-н-ролл был очень нетривиальной профессией, а его практики – идеально подходящей мишенью для всякого рода давления и нажима самых разносортных людей. Действительно, рок-н-ролльщики обеспечивали такой поток исключительно нелегальных субстанций, что это превратилось в приоритетную отрасль индустрии, которую, конечно же, нельзя было отдать в руки любителей или на волю судьбы. Типичные операции рок-менеджеров 70-х включали в себя надежные связи с поставщиками исключительно высококачественных наркотиков в исключительно большом объеме, а также наличие доверенного человека внутри организации (обычно – роуди), в обязанности которого входила доставка товара по первому требованию.

Очень часто музыканта специально подсаживали на тяжелые наркотики – кок или смэк, или какие-нибудь расслабляющие, после чего он становился зависимым от своего менеджмента на предмет поставки. Так что прикиньте: что бы ВЫ сделали, если бы оказались, скажем, в дороге по пути неизвестно куда – на край света, которого даже нет на карте, обдолбанные в дым, а человек, который сделал все это возможным, и который вас так любит, возбужден до умопомрачения, и никто никогда не узнает? Или если вы – вроде того знаменитого нью-йоркского нью-вэйвщика, которого мы все любим и которым восхищаемся, – такой безнадежный смэк-джанки в постоянных ломках, что вам остается только один выход – отсасывать человеку из вашей звукозаписывающей компании каждый раз, когда вам требуется пакетик.

***
Я как-то купила себе в городе прикид – серую вязаную двойку, джемпер с вырезом углом и узкие, слегка расклешенные брюки. И вот однажды утром мы одевались, готовясь к выходу на целый день, и Дэвид спросил, не разрешу ли я ему надеть мои брюки. Конечно, ответила я. Мы были одного роста и почти одного сложения – оба скроены, как танцоры, почему бы и нет?

Эти брюки ему ужасно шли, и к концу дня он был просто в восторге – настолько хорошо он в них себя чувствовал, настолько они были удобными. Я сказала, что он может их носить, когда захочет; так он и сделал. Он их практически монополизировал.

Вот с этого и началось. Зная, как у моего мальчика работают мозги, никогда не забывая о том, что идея должна, как бы, исходить от НЕГО, я никогда ничего не предлагала прямо, чтобы у него не было желания отвоевывать свою территорию, как с Кеном Питтом. Вместо этого я покупала шмотки для нас обоих, находя для него и примеривая те, что были в его тогдашнем вкусе (если они приходились мне в пору, то и ему – тоже). Но я подбирала ему и вещи, которые были больше в моем вкусе – ярче и смелее. Их я вешала на СВОЮ сторону шкафа в нашей спальне, и ждала, что будет.

Обычно он клевал на эту приманку: приглядывался к новым шмоткам, висевшим на моей стороне, снимал их, разглядывал и примерял, думая, что он ужасно нехороший мальчик… А я лежала на кровати, реагируя самым невинным образом: «О, тебе нравится? Действительно, хорошо смотрится, правда? Да-да, Дэвид, конечно, они – твои. Можешь забирать…»

Таким образом я его завлекла, очень мягко, в область своего видения того, каким именно образом такой милый, замечательный и уникальный человек, как он, должен представать в обществе. Он начал ценить высококачественные ткани, которые я любила, яркие и страстные цвета в моем средиземноморском вкусе и первоклассный покрой; он начал двигаться в направлении королевства высокого стиля и чувственности. Конечно, это манипулятивно — то как я поступала, ну и что? Все жены так делают.

***
Но самой большой удачей было, конечно, платье. Вернее платья. Их было два: одно – бледно-зеленое, а другое – роскошное кремово-голубое. Точнее, это были не совсем платья. В них не было выточек. Это был современный вариант роскошных средневековых облачений, какие носили короли и прочая знать.

Создал их мистер Фиш, дизайнер, более известный своими галстучками и модными костюмчиками, которые он шил для таких невдохновляющих в плане одежды рокеров 60-х, как Дэйв Кларк Файв. Именно в его магазине на углу Сэвил-роу (в подвальном помещении, а не в верхнем салоне, где были выставлены обычные вещи) я заметила, ЧТО он делает. Я просто не могла поверить своим глазам. Это были РОСКОШНЫЕ вещи: мягчайший шелковый велюр самого лучшего качества; изящнейшая отделка из китайской тесьмы спереди; ворот углом; подол, доходящий до лодыжек. Удивительная работа!

Я показала их Дэвиду, и он тоже восхитился. Он знал толк в костюмах со времен работы с Линдси Кемпом (и Наташей Корниловой – Кемповским дизайнером по костюмам, с которой у него была любовная связь, несмотря на то, что Кемп считал его своим любовником). Так что он сразу понял, что это – драгоценная находка. Он мгновенно сгреб эти платья и удалился в примерочную, хотя мистер Фиш назвал нам непомерную цену: 300 фунтов за каждое из двух платьев.

Когда он вышел из примерочной, настала такая тишина, что можно было бы расслышать порхание бабочки. Мы с мистером Фишем стояли, как громом пораженные, с открытыми ртами, не в силах вымолвить ни звука. Дэвидовская грация танцовщика, утонченные черты лица и роскошные длинные белокурые волосы до того сочетались с этим потрясающим платьем, что мы почувствовали себя так, будто мы умерли, вознеслись на небо и пробудились в будуаре прекраснейшего, нежнейшего и мужественнейшего сэра Галахада – самого идеального из всех, каких только можно вообразить. Боже, что это была за красота, что за имидж!

***
Я вовсе не собираюсь списывать Дэвида со счетов как любовника, даже если он не делал для меня того, что делали другие мужчины в более поздние годы. Не забывайте, мы с Дэвидом были очень молоды и совершенно невежественны в вопросах секса. Это было естественно и характерно для всех; подавляющее большинство людей в возрасте около 20 лет в начале семидесятых (и насколько я знаю, сегодня тоже) не слишком соображали в том, как доставить удовольствие своему сексуальному партнеру – мы только-только научились доставлять удовольствие себе самим.

Лишь позднее, когда вы набираетесь опыта и теряете юношескую зацикленность на себе самом, вы начинаете понимать, что ваше собственное удовольствие увеличивается, когда вы отдаете столько же, сколько получаете. Уверена, что для Дэвида это было так же верно, как и для меня. Не сомневаюсь, что с разными людьми в разные периоды своей жизни он был прекрасным любовником.

Мы ничем, в общем-то, не отличались от любой молодой пары тех лет. Все, что он действительно умел, это вставлять, а все, что я действительно умела, это впускать. Я, конечно, СЛЫХАЛА про такие вещи, как фелляция (какая же девушка не слыхала?), но сама идея взять эту штуку в рот и поиграть ею была мне противна. Он же из нее писает, черт возьми! Уверена, что Дэвид чувствовал примерно то же самое относительно моего «хозяйства». Такая вот картина.

***
Новая прическа вызвала новые эксперименты с гримом и еще больший интерес к костюмированию, и вот уже юный Дэвид Джонс превратился в стопроцентного Зигги: гибкого красноволосого полисексуального звездного пришельца в очень откровенных и ОЧЕНЬ оригинальных нарядах.

И, само собой, в смысле имиджа это мастерски сработало. Теперь уже никто не спрашивал, кто такой этот Дэвид Боуи, зато теперь задавались вопросом, кто же он такой НА САМОМ ДЕЛЕ: возникла загадка, разгадываемая и по сей день, в том числе и самим Дэвидом, для которого создание Зигги стало первым великим актом на пути к великому освобождению. Банально, но факт: создав Зигги, выступавшего для него прикрытием, Дэвид больше не должен был оставаться на публике самим собой, если он этого не хотел. То есть, он мог заниматься искусством и срывать аплодисменты, не будучи вынужденным иметь дело со своим, мягко говоря, «недостатком самоуважения», а точнее, со своим холодным самоненавистничеством.

И, конечно же, как уже отмечали культурологи, Дэвид-в-роли-Зигги стал одним из социальных катализаторов своего времени. Он был той вспышкой, которая вызвала всемирный взрыв экспериментирования с секс-ролями, соревнования в блеске и пышности (глиттере) и нарциссического самолюбования. Он стал зеленым светом на повороте истории; он остановил этот несчастный зачуханный и разбитый хиппи-коммунальный автобус и указал дорогу миллионам маленьких, сверкающих, отдельных и непохожих личных транспортных средств образца «Я-десятилетия». Он ДЕЙСТВИТЕЛЬНО был всем этим.

***

Изображение
Дэвид, Зоуи и Энджи в Японии, 1973 год

И в Японии мы действительно чувствовали себя семьей. Мы впервые взяли с собой в турне Зоуи, и это придало новый аромат всей сцене. Когда мы ехали на поезде-стреле в Хиросиму, Зоуи бродил по всему вагону, как обычно делают двухлетние дети, и все пассажиры были с ним необыкновенно ласковы – японцы потрясающе умеют обращаться с детьми! – и к тому времени, как мы добрались до места, он уже со всеми подружился. Одна женщина усадила его к себе на колени и принялась кормить при помощи палочек. Он был от этого в восторге, а она так мягко улыбалась нам, что у меня на глаза навернулись слезы. Они потекли по-настоящему, когда я увидела, какой любовью и гордостью за своего мальчика светится лицо Дэвида. Дэвид мог быть таким добрым, таким нежным. Я так любила его, правда!

***
Вечеринка в «Кафе Рояль» следующей ночью [после последнего концерта Зигги] была необыкновенно успешной, Дэвид просто блистал – само очарование, нежность, дружественность, веселье и счастье. И, должна заметить, я тоже недурно провела время. Настроение было приподнятым, глиттер сверкал и переливался, ночь – ясная и прекрасная, кругом – звезды, успех и воодушевление.

Я, видимо, проглядела некие присутствовавшие полутона, если честно, мне и не хотелось их замечать. Я не собиралась принюхиваться к темным вибрациям и различать повсюду зловещие знаки.

Я могу теперь сделать такой вывод, потому что существует запись этого поворотного момента — фильм Пеннебэйкера о концерте в «Одеон». Если вы присмотритесь, как это недавно сделала я, к сцене за кулисами, когда мы с Дэвидом разговариваем, то вы заметите то, чего я замечать не хотела: улыбка Дэвида, когда он оборачивается ко мне, застывает маской. Огонь, как будто снова вспыхнувший в Японии, потух.

***
Чего же, конкретно, Дэвид от меня хотел, чего он хотел от нашего брака?

Вполне очевидно, что он не хотел того же, что и я: равенства на творчески-профессиональном уровне, сексуальной и эмоциональной свободы, интимности и доверия друг другу. Но ЧЕГО же он хотел? Может быть, он хотел все оставить, как есть: чтобы мы были сексуально дистанцированы друг от друга, а эмоционально близки только тогда, когда он нуждался в моих услугах? Или, может, он хотел гораздо более теплых отношений, чтобы я сидела у него под крылышком, как обычная жена, вполне в духе шовинистической модели брака?

Может он хотел, как я сильно подозреваю, типичного старого доброго английского рок-звездного брака, чтобы он мог свободно, как орел, парить, смело и прекрасно, над всей землей, а счастливая женушка торчала бы дома в чудном пригородном поместье, изучала макробиотику и макраме, и растила бы детишек в идеально пост-Вудстокско-викторианском стиле? Или он просто хотел, чтобы я свалила куда подальше?

Как это ни грустно, ответ на все эти вопросы один: А Я ПОЧЕМ ЗНАЮ?

К Дэвиду было не пробиться на простом и ясном, прямом уровне, на каком только и могут обсуждаться такие наиважнейшие предметы. Конечно, у большинства людей есть этот недостаток, но весь характер Дэвида был построен на увертках, иллюзиях и манипуляции. Он был просто не способен сказать мне, чего он хочет. Возможно, ему даже в голову не приходило, что он может это сделать. Грустно, но факт. Возможно, у него не было ни единой честной косточки во всем его чувствительном теле. Время от времени он приоткрывал свои настоящие чувства в лирике. Но как можно кого-то любить, если вам нужно дожидаться выхода альбома, а уж тогда, из новой песни, вы вдруг узнаете, что сделали ему больно, или что он скучал по вам тогда, когда писал эту песню?

Я и играла вслепую. Моей ролью в наших отношениях, как я инстинктивно [не]понимала, было интерпретирование и воплощение в жизнь его невысказанных желаний. Я должна была угадывать, чего он хочет, и делать это (или не делать, или делать прямо противоположное). Я НЕ должна была просто подходить и спрашивать о том, чего он втайне желает. Конечно, для таких ролей существуют названия, и даже написаны кучи многопудовой литературы с перечнем людей и программ, которые такие отношения модифицируют, но в то время, когда это было важно, я не имела ни малейшего представления о том, что происходит в Дэвидовской голове или в моей собственной.

Вернемся, впрочем, к основной теме. Дэвид не говорил мне, чего он от меня хочет, не важно, насколько деликатно я пыталась заставить его внести ясность. Кстати, наша сексуальная жизнь была безнадежно запутана, точнее, просто рухнула из-за его (предполагаемой) аллергии на Энджи. Впрочем, все это не имело значения, поскольку он все глубже и глубже увязал в кокаине, самом великом устранителе всего. Пытаться завязать отношения с кокаинистом, все равно что пытаться слопать авианосец.

А что же я? Для меня это была полная неопределенность, туман и танец в темноте. Я хотела, чтобы он ко мне вернулся. Я хотела, чтобы он оставил меня в покое. Я знала, что происходит. Я верила, что это не так. Я настолько волновалась, что не могла об этом думать. Я слишком веселилась, чтобы обращать внимание. И учтите, все это чистая правда.

***
Да-да, в 1974 году Дэвид был все еще номером один и поднимался все выше.

Вы сразу могли сказать это, читая газеты и журналы, да и по тому радушию, с которой нас встречали во всех хипповых местах. Но по количеству денег сказать этого точно было нельзя. Ситуация была просто смехотворна. В каком-то смысле было удобно: мы могли говорить людям из нашего обычного круга, владельцам клубов и прочим, чтобы они просто отсылали все счета в офис «Мэйн Мэн». Они так и делали. И все было нормально, насколько мы могли судить. Но если нам требовались наличные, начинался чертов кошмарный сон.

Как я припоминаю, обычная процедура протекала так (может быть, еще с парой приятных, но чаще — неприятных вариаций):
Во-первых, ты звонишь в офис и просишь их выписать чек.
Затем звонишь еще раз, поняв, что они этого не сделали и снова повторяешь просьбу.
Затем звонишь еще раз и выслушиваешь объяснения, почему они этого не сделали. Не услыхав ничего вразумительного, требуешь Тони.
Ждешь, чтобы Тони перезвонил.
Устаешь от ожидания и перезваниваешь сам. Реагируешь тактично на известия, что Тони уехал на лимузине вместе с сегодняшней любовницей к ювелиру и не появится до завтрашнего дня.
Звонишь на следующий день и требуешь к телефону Тони.
Делаешь это еще раз.
И еще раз – теперь уже с успехом. Выслушиваешь заверения Тони.
Ждешь, когда придет чек.
Устаешь от ожидания и звонишь снова, теперь уже вопя.
Отправляешься забрать чек, едешь в банк и реагируешь тактично, обнаружив, что чек не подписан.
Отвозишь его обратно в офис и ждешь, когда Тони вернется с финансируемого «Мэйн Мэн» и продолжающегося три часа изысканного ланча с СЕГОДНЯШНЕЙ любовницей и десятком друзей. Когда он, наконец, прогулочным шагом забредает в офис, заставляешь его подписать чек.
К этому времени банк уже закрыт, так что приходится ждать еще день.
На следующий день реагируешь тактично, когда тебе говорят, что на счету нет денег.
Звонишь в офис и говоришь им перевести на счет деньги и перезвонить тебе, когда они это сделают.
Ждешь.
Устаешь ждать и звонишь снова. ВОПИШЬ. Выслушиваешь заверения.
Бросаешься НЕМЕДЛЕННО в банк, и если боги сегодня благосклонны, получаешь по чеку деньги. А если нет, начинаешь все сызнова.

***
В это время весь Дэвидовский стиль жизни абсолютно изменился – все, от ежедневного расписания до выбора друзей. Он начал жить по ночам, в компании кокаиновых шизиков. Он появлялся дома только по необходимости и когда был уверен, что никто из его родных и близких или других не-кокаинистов не будет ему докучать.

Я виделась с ним все реже и реже, и меня это просто бесило. Мне было невыносимо смотреть, как Дэвид, каким я его знала, исчезает, и я не могла поверить, что ничего не могу сделать, чтобы его вернуть.

Эта беспомощность была для меня ужасной, горькой пилюлей. До меня доходило тяжко. Я просто не могла принять тот факт, что Дэвид невозвратно тонет в объятиях этой напасти, что именно ОН болен и именно ОН разрушает наши отношения, поэтому я занялась самоедством. Я чувствовала себя именно так, как ему хотелось, чтобы я себя чувствовала: как камень у него на шее. Это напоминало нечто, вроде Стокгольмского синдрома, когда пленник начинает защищать захватчика и взваливать на себя его вину.

Впрочем, это не вся история. В этом клубке чувств было место для контрастов, я не только посыпала голову пеплом, но и боролась за себя. Я выжила на свой лад, взяла от жизни то, что было мне нужно, да еще и дала сдачи.

***
Распорядок был сам по себе шизофреничен. Король (рок-звезда/кормилец семьи/наркуша) восседал на троне в своих палатах, принимая вассалов, эмиссаров, а иногда и других венценосных особ (членов разных групп, роудиз, групиз, дилеров и рок-звезд) и управлял делами государства (то есть приобретал наркотики и потреблял их). А тем временем в других частях дворца, вне досягаемости слуха и зрения Его Величества, королева и ее придворные занимались разными мелочами: бизнесом, семьей, выживанием. Последнее было особенно непросто, поскольку король был безумен и часто вел себя иррационально, саморазрушительно и опасно. Таким образом королева и ее окружение, включая детей, учились тому, что лучший шанс на выживание – это избегать попадаться на глаза.

Это приводило к тому, что под одной крышей образовывалось как бы два разных двора, и хотя в эмоциональном плане это обычно бывало очень неприятно, с практической точки зрения – вполне возможно. Королеве часто незачем было появляться при дворе короля для выполнения деловых задач; помогало и то, что большинство наркоманов живут по ночам, в то время как большинство матерей, домохозяек и бизнесменов работают днем.

Обычно, это и определяло ритм нашей жизни на Дони-драйв, Дэвид вставал далеко за полдень, и проводил вечер и ночь за приемом наркотиков. Временами он занимался музыкой или бизнесом, но любимым его занятием было принимать роудиз знаменитых групп, которые приходили с толстыми пачками лучшего перуанского порошка в своих кожаных сумках ручной работы, а уходили с еще более толстыми пачками его денег. После чего он отрезал дорожки и вдыхал их до самого рассвета или еще дольше вместе со своими ближайшими подхалимами и прочими полузнаменитыми кокаиновыми шлюхами от шоу-бизнеса. Я вставала спозаранку и отправлялась заниматься своими и Дэвидовскими делами, пока Его Величество еще изволили почивать, а потом старалась не попадаться ему под ноги, когда наши расписания совпадали под вечер.

***
По-видимому, в Берлине он приблизился к поворотной точке, по крайней мере, он уже оттолкнулся от самого дна. Самое главное, он больше не принимал столько кокаина, сколько раньше, если вообще принимал; Коринн нашла ему в Швейцарии терапевта, и по-видимому, это возымело определенное действие. Но хотя это означало перемену в сознании – «Боже, может быть, эта штука действительно вредит мне!» – в практическом смысле это мало что меняло. Каждый раз, когда я навещала его в Берлине, он либо пил, либо уже был в стельку пьян, и пребывал в таком же стрессе, как и в свой самый тяжелый период, когда он за ночь принимал по нескольку граммов кокаина. В одно из моих посещений дошло до того, что ему показалось, будто у него инфаркт. Я немедленно доставила его в британский военный госпиталь, где доктора осмотрели его и пришли к заключению, что сердце у него в полном порядке, только ему следует немного расслабиться.

Мои визиты не приносили мне никакой радости. Видеть Дэвида было больно, а Зоуи, которого против моей воли определили в школу при британском военном корпусе, – еще больнее. Вернее, повидать Зоуи было хорошо, а вот расставаться с ним было мучительно. В этот период я начала осознавать, что происходит: Дэвид полностью исключил меня, списал со счетов, и это значило, что он заберет Зоуи с собой.

Понимаете, Зоуи всегда был чем-то вроде моего дара Дэвиду. Родив своему психически хрупкому мужу ребенка, я дала ему нечто, ради чего стоило жить. И тогда – особенно тогда, в самый тяжелый для Дэвида период – я не собиралась отнимать этот дар. Поэтому я знала, что не буду сражаться за опеку над Зоуи, а следовательно знала, что потеряю его. Это было самое худшее; все равно что согласиться на ампутацию.

***
Оглядываясь назад, я вижу, что моя жизнь с Дэвидом была разрушена силами, которые я не могла контролировать, которые даже не могла понять. Я никогда до конца не осознавала, до какой степени беспомощна я была против его скрытности, эмоциональной холодности и склонности к наркозависимости. Теперь я понимаю, что ничего не могла поделать, а то, что я делала, не имело значения. У него было назначено свидание со своим собственным личным адом, чем бы он там ни был. Се ля ви.

Но я искренне жалею, что он так и не выполз из своей раковины, и не сказал мне, чего он от меня хочет до тех пор, пока не стало слишком поздно. Я никогда не узнаю, требовалось ли от меня, чтобы я играла с ним традиционную роль жены и матери в самом обыкновенном браке, но я, несомненно, была бы рада услышать такое предложение. Наверное, я бы согласилась. Короче, у меня не было ни настоящего брака, ни настоящей открытости, которой я ждала от открытого брака: в конце концов я была отрезана от всего.

Все же, я не жалею, что попыталась. Я все еще верю в принципы, которые привнесла в наши взаимоотношения, и я до сих пор их практикую. И я по-прежнему горда тем, что эти идеи были услышаны. Несмотря на крах наших отношений, Дэвид выполнил великое задание – возвестить сексуальную свободу и личное освобождение. Он пролил свой свет на множество темных уголков в людях и помог им увидеть себя и, возможно, больше полюбить себя.

И хотя временами приходилось туго, я бы не променяла всего этого ни за что на свете. Вот это, черт возьми, БЫЛА вечеринка!

Реклама

Автор

bowiepages

I like beautiful melodies telling me terrible things.

Проходки за кулисы. Избранное: Один комментарий

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s